Томми очнулся с тяжестью на шее и туманом в голове. Последнее, что он помнил — шумная вечеринка, а теперь его взгляд упирался в сырые каменные стены подвала. Цепь коротко обрывалась у толстого кольца в стене. Наверху послышались шаги — спокойные, размеренные. Дверь открыл невысокий мужчина в аккуратных очках, с лицом, словно сошедшим с рекламы семейного йогурта. Он представился Генри, главой семьи, и мягко, но твердо объяснил: Томми останется здесь, пока не научится вести себя "как следует".
Первые дни были сплошным сопротивлением. Томми ломал всё, до чего мог дотянуться, сыпал отборной бранью, пробовал вырвать цепь из стены. Сила, всегда бывшая его главным аргументом, здесь не работала. Генри лишь вздыхал и терпеливо убирал осколки. А потом в дело вступили остальные. Жена Генри, Элейн, стала приносить еду и разговаривать с ним — не читая нотаций, а просто рассказывая о своем дне. Их тихая дочь-подросток Лиза однажды оставила на краю лестницы книгу со сказками, которую, как выяснилось, Томми в детстве так и не прочитал.
Сначала он лишь притворялся, что слушает. Делал вид, что его "перевоспитывают". Кричал про себя, что сбежит при первой возможности. Но дни текли, однообразные и странно мирные. Не было нужды искать драки, чтобы доказать что-то. Не нужно было кричать, чтобы тебя услышали. Элейн научила его печь простые булочки, а Генри как-то вечером попросил помочь починить скрипящую ступеньку. Работая молотком, Томми поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует не злость, а усталое спокойствие.
Цепь сняли через месяц. Дверь в сад была не заперта. Томми вышел на крыльцо, вдохнул запах скошенной травы и посмотрел на закат, которого раньше никогда не замечал. Он не был уверен, играет ли он роль "исправившегося" или что-то внутри и правда сдвинулось. Но мир вокруг, тот самый, что он всегда встречал кулаками, вдруг показался ему не враждебным, а просто... другим.
